Ближе к природе ... Жизнь и история биологического кружка «ВООП»
 Главная  Персоналии  Мемориал  История  Библиотека  Личный кабинет 
young
adult

Зубчанинова Екатерина Владимировна


Дата рождения: 1934-12-06
Место рождения: Москва
Дата смерти: 2014-07-02
Период регулярного посещения занятий кружка: с 1950 года
Место обучения: Школа №29, Биофак МГУ

Воспоминания и рассказы

Екатерина Владимировна Зубчанинова

(воспоминания Н.М. Окуловой)

Катя родилась 6 декабря 1934 г. в Москве. Её мать Любовь Петровна Балобан была инженером-текстильщиком, позже – медицинской сестрой. Небольшого роста, худенькая, она всегда была очень чисто и скромно одета, была большой аккуратисткой, любила порядок во всём. В детстве я её немного побаивалась. К Кате она относилась строго и иногда (на мой взгляд) с излишней властностью. Строгости, впрочем были оправданы той тяжёлой жизнью, которая выпала на её долю. Любовь Петровна хорошо шила, иногда подрабатывала переводами. Мне она впоследствии перевела книгу Лейхаузена о поведении кошачьих, за что я была очень ей благодарна. Отец Кати – Владимир Васильевич Зубчанинов, был талантливым экономистом. К сожалению, его росту как специалиста помешал арест в 30-х годах и заключение по 58-й статье (как враг народа). Когда после 19 лет заключения и ссылки он вернулся в Москву, то быстро защитил сначала кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию. Он рано умер, т.к. здоровье его было подорвано в лагерях.
Все тяжёлые годы войны 1941 – 1945 гг. и после неё Любовь Петровна практически одна тянула семейный воз, ухитряясь содержать семью из трёх человек (бабушка, она сама и Катя) на зарплату медсестры. Приходилось экономить и на количестве, и на качестве пищи. Со времени рождения Катя жила в д.14 по Зубовскому бульвару в большой тёмной квартире на 1-м этаже, окна которой выходили во двор и небольшой садик. Кооперативную квартиру в этом доме ещё в 1925 г. купил дед Кати. Район своего детства и первые годы жизни она описала в своих воспоминаниях об этом периоде.
Когда началась война, Катю увозили на время в деревню к няне, потом – в эвакуацию в г. Краснокамск. После того, как отец несколько лет отсидел в лагере, его выпустили на поселение, но оставили в Воркуте, где он был нужен как специалист. Любовь Петровна, как декабристка, поехала с дочерью разделять в ссылке участь мужа. В Воркуте Любовь Петровна приобрела профессию медицинской сестры и в последующем работала только по этой специальности. Может быть, из-за плохого питания и жизни в холодном воркутинском климате здоровье Кати было с детства подорвано.
В 1943 г. Любовь Петровна вернулась с Катей в Москву (тогда Владимира Васильевича, кажется, опять на некоторое время посадили в тюрьму). Проучившись в разных школах 1 и 2 классы, в 1944 г. Катя была определена учиться в 3-й класс 29-й женской школы, где я училась с 1-го класса (1942 г.). Все годы, вплоть до окончания школы в 1952 г. наша школа была женской и мы проучились там вместе в одном классе. О жизни в Воркуте я слышала от Кати мало отзывов, кроме того, что ей повезло два года обучаться рисованию у жившего там же ссыльного художника (кажется, его фамилия была Пантелеев). По странному стечению обстоятельств я в годы войны (1941-1942) была в эвакуации в татарском городке Мензелинске в детском интернате с его 14-летним сыном Мюдом, впоследствии заслуженным художником России, певцом природы Карелии и иллюстратором эпоса «Калевала». Когда через много лет мы в случайном разговоре об этом узнали и сообщили моей маме и матери Мюда, он пригласил нас к себе в мастерскую, рассказывал об интернате и даже что-то обо мне, но я его не помнила. Мы с Катей с огромным интересом и восхищением рассматривали его живописные и графические работы. В Москве семья Мюда жила тоже где-то недалеко от Зубовской площади. Он написал интересные (ныне опубликованные) мемуары о своём военном детстве и отрочестве.
От этих трудных лет на долгое время у Кати остались скрытность, сдержанность, сумрачный и недоверчивый взгляд на жизнь, что осложнило её характер. Как и всем, соприкосновение с Гулагом на много лет изуродовало ей жизнь, хотя в сущности она была наивная, весёлая и добрая девочка, к тому же очень миниатюрная и хорошенькая, что привлекало к ней сердца; она часто бывала в центре общества, не показывала своих обид на жизнь. Но, так или иначе, безмятежное детство и светлая юность были затянуты для неё мрачным туманом.
Хотя мы и учились в одном классе, в первые годы мы с Катей почти не общались, так как тогда, в основном, группировались по территориальному признаку. Катя больше дружила с соседскими девочками, которые тоже были нашими одноклассницами – Леной Беляевой, Леной Якшиной, жившими в соседнем с Катей доме 16, по другую от меня сторону Кропоткинской улицы, а я – с Зоей Кухарёнок (она жила этажом выше в нашем доме) и с Кирой Давыдовой из соседнего дома.
В 1947 г. нас сблизило то, что мы вместе оказались в детской инфекционной больнице по поводу эпидемии скарлатины, где нас, как и всех тогда, остригли наголо (в целях борьбы со вшами). Тогда же, в 1947 г., у нас появился интересный учитель биологии Юрий Владимирович Рычин. Известный полевой ботаник, автор нескольких определителей и методических работ по преподаванию биологии, он оставил глубокий след в наших душах и во многом определил наше будущее. В школе он организовал биологический кружок, мы с Катей стали туда ходить. Поскольку Юрий Владимирович был ботаником, то учил нас выращивать растения, знать названия комнатных растений. Это было не очень мне интересно, но ничего более увлекательного в школе тогда не было. Юрий Владимирович возил нас также на выезды в окрестные интересные с ботанической точки зрения места – на ст. Каллистово, Раздоры. Там мы собирали для него растения (он в это время работал над определителем по весенней флоре Подмосковья). Юрий Владимирович учил нас определять растения, рассказывал смешные истории из своего гимназического детства. В общем, он был очень своеобразной личностью, интересным для нас человеком и очень нам нравился, хотя было жаль, что его интересуют только растения. А мы с Катей к тому времени уже стали более активно склоняться к зоологии.
Однажды в марте 1949 г., когда мы учились в 6 классе, я с моей подружкой Кирой Давыдовой пошли в районный дом Пионеров (в Неопалимовском переулке) на детский праздник, посвящённый Дню Птиц. Там выступал невысокий живой морщинистый человек, прекрасный знаток птиц, Петр Петрович Смолин (ППС), тогда руководивший КЮБЗ’ом (кружок юных биологов Московского зоопарка). Он читал стишки, а конец надо было угадывать: «этот маленький дворец, а живёт в нём кто [мы отвечали хором: скворец]». Мы с Кирой хорошо угадывали, и нас ППС пригласил в кружок, в Зоопарк. Мне там очень понравилось, мы стали туда ездить.
Кира, впрочем, быстро увлеклась чем-то другим, а я продолжала посещать кружок и, неожиданно для себя, встретила там Катю Зубчанинову, которая, оказывается, уже год туда ходила. Она всех там знала и чувствовала себя как рыба в воде. Катя тогда была краснощёкая, миловидная, смешливая и очень общительная девочка. Позже, на пороге вуза, как мне рассказывала Катя, у неё был разговор с П. П. Смолиным о её предназначении в жизни. ППС, как сказала Катя, считал, что её предназначенье – это связь между людьми.
Летом 1949 г., кажется, ППС предложил лучшим кюбзовцам поехать в Воронежский заповедник для ознакомления с его природой и помощи местным зоологам. Он предложил Кате и мне поехать. Я отказалась, так как тогда мама уже достала (с великими трудами) путёвку в хороший пионерский лагерь в горках Ленинских. Катя поехала и вернулась очень довольная, ещё больше сдружившаяся с кюбзовцами – спутниками по поездке, рассказывала про бобров и про красоты местности.
В 1949 г. начались биологические олимпиады школьников, и тогда Катя заняла там 2-е место. В том же году она побывала в Верхне-Москворецком заповеднике, прислала мне оттуда большое письмо, нашла городок барсуков и подробно его изучила. За эту работу на биологической олимпиаде школьников в 1950 г. она получила первое место. В награду тогда ей дали 3 тома книги «Птицы СССР» под редакцией Г. П. Дементьева (4 и 5-й тома тогда ещё не вышли).
Вне КЮБЗа мы почти не общались, хотя я раз – два бывала у неё дома, познакомилась с её любимой собакой Джулькой, жизнерадостной лохматой дворняжкой жёлто-чёрного цвета, с острой мордочкой и хвостом кренделем.
В 1950 -1951 гг. произошёл раскол КЮБЗа из-за того, что ППСа выжили из Зоопарка, он был вынужден уйти. Был организован кружок при ВООПе. И Катя, и я проявили верность ППСу и ушли вместе с ним, как и довольно значительная часть кружка (А. Яблоков, Л. Калмыков, Ю. Гельцер, Г. Дервиз и др.). Кружок обосновался на Девичке (Сад Мандельштама). Было, конечно, жаль потерять такую замечательную базу как Зоопарк, но нам обещали собачью ферму, а пока мы делали литературные доклады на разные зоологические темы, ходили на биологические семинары, устроенные ППСом в Дарвинском музее, ездили на выезды в Подмосковье.
Мы бывали во всех пяти заповедниках, которые существовали тогда под Москвой, в Лосино-островском лесничестве, Мытищинском и Тимирязевском лесопарках и в других местах. Во время выездов, по большей части, наблюдали птиц, учились узнавать их по голосам, зимой учились определять следы зверей и птиц. Был случай, когда мы с Катей и с ППСом поехали смотреть тетеревиный ток. Приехали на известный ППСу ток и, устроившись в копне сена, стоявшей на поле, стали ждать рассвета. Поле было большое, но Пётр Петрович сказал, что мы всё увидим и услышим. В сене было тепло, мы закопались в него сверху длинной копны и заснули. Ещё затемно ППС разбудил нас, и мы слышали, как тетерева ходят, токуют, но видеть их в темноте и издалека было не очень удобно. Вот начало рассветать, ток продолжался, как вдруг раздался топот коня, скрип телеги – приехал мужик с вилами за сеном. Он стал втыкать вилы в нашу копну и накладывать сено на телегу. С размаху всаживает вилы в копну и огромные кучи сена снимает. Так и чувствуешь, что в следующий раз вилы воткнутся уже не рядом, а прямо в тебя. Я уж хотела выскочить, чтоб спастись, но ППС удержал меня. Мужик уже перешёл к другому концу копны и вскоре уехал. Наверное, ему бы не понравилось увидеть, как мы мнём его сено – а понять, что мы приехали смотреть ток, навряд ли смог бы, тем более что ружей-то, у нас не было. Свистящий звук вил, всаживаемых с размаху в сено, я вспоминаю до сих пор.
Тоже зимой, ездили как-то, в Приокско-Террасный заповедник. Автобусы тогда не ходили, от станции шли до заповедника пешком. Уже стемнело, мы остановились в лесу передохнуть и выпить чаю. Запомнился ночной лес, костёр и Таня Дервиз, читающая немного странные, но красивые и удивительные собственные стихи. Катя всегда была хорошим товарищем и спутником в наших походах.
Я мало общалась с другими кружковцами, а Катя знала обо всех, больше всех. Так, она вспоминала такой, характерный для того времени эпизод, не сохранившийся в моей памяти. Тогда в нашем кружке состоял, в числе других, Алик Василевский – красивый кудрявый и весёлый парень, впоследствии он пошёл в религию, стал известен как религиозный деятель отец Александр Мень. Алик вместе с мальчишками-приятелями организовали внутри кружка ВООП общество «Оса», совершенно невинное, они упражнялись там в основном в остроумии и смешных историях. ППС, когда узнал об этом, страшно испугался и сказал, что вынужден их выдворить из кружка, так как, если узнают в КГБ о тайной организации молодёжи, немедленно разгонят всех, а его и ребят посадят.
В 10 классе вечерами мы с Катей часто гуляли по Садовому кольцу и обсуждали «мировые проблемы», часто говорили и о том, кем нам быть, чем хороша та или иная специальность – врача, зоолога и др. Иногда эти прогулки длились до полуночи, но никакой опасности в те годы Москва для нас не представляла. Никто на нас не нападал, да и мыслей об опасности таких прогулок ни у кого не возникало. Лишь однажды, помню, к нам пристал какой-то пьяный, но Катя состроила ему рожу – сморщила нос, высунула язык, а потом мы убежали.
После КЮБЗа, наша с Катей жизнь, во многом, шла параллельно. Мы обе поступили в университет, на биофак (правда, Катя сначала училась на заочном, но на 3-м курсе перевелась на очный, и мы стали учиться вместе на кафедре зоологии позвоночных). Потом мы познакомились с Евгенией Васильевной Карасёвой и Аллой Бернштейн (впрочем, Катя хорошо знала Аллу и по КЮБЗу), и оказались в её интересной для нас кампании более старших студентов и выпускников МГУ – зоологов.
В октябре 1952 г., когда мы уже учились в МГУ и были уже знакомы с Е. В. Карасёвой и Аллой, они пригласили нас поехать на ловлю полёвок в скирдах в Поречье Рыбное (Ярославская обл.). Поездка оказалась удачной, мы поймали много зверьков, отчасти благодаря фокстерьеру Евгении Васильевны Пигги-Шави, замечательно симпатичной и азартной собаке, которую мы сразу полюбили. Потом мы ещё не раз ездили в Поречье на короткие и более длительные периоды
Однажды мы приехали в Поречье вечером, и нас впустили ночевать в физиотерапевтический кабинет амбулатории. Мы спали в спальных мешках на полу среди сверкающих никелем приборов. Катя, сделав неловкое движение, задела громадный фикус и он, медленно кренясь среди стекла и стали, свалился на пол, не задев, однако, ни одного аппарата. А ведь нас впустили в кабинет, строго наказав ничего не трогать и ни в коем случае не испортить – и вдруг – такой пассаж! Сначала мы были в ужасе, что повредятся аппараты – а где их возьмёт сельская амбулатория в трудные послевоенные годы! Потом боялись, что повредится огромный фикус – он наверняка тут жил уже не одно десятилетие. Но, к счастью, ни одна ветка не сломалась, ни один лист не упал, фикус при падении только вылетел из кадки. Мы, дружно взявшись, заткнули его обратно в кадку, засыпали выпавшую землю, полили её водой – и начали дружно хохотать. Потом, много лет спустя, стоило только намекнуть, что «Катька фикус опрокинула», как мы начинали хохотать в любой обстановке.
На лето в Поречье Катя поехала впервые в 1952 году, а я – на год позже, в 1953-м. В Поречье зоологическая группа Е. В. Карасёвой, работавшей в НИИЭМ им. Н. Ф. Гамалея, изучала природный очаг безжелтушного лептоспироза. Очаг располагался на болоте недалеко от озера Неро. Катя, которая хорошо рисовала, занималась картированием кочек, гнёзд и тропок полёвок-экономок, носителей лептоспироза. Эрик Коренберг и Аня Герман, тоже приглашённые Евгенией Васильевной из КЮБЗа, изучали роль хищных птиц в эпизоотологии лептоспироза, а я, с другими студентами, занималась учётами мышей. Руководила нами Алла – «маленький начальник», был ещё «большой начальник», или просто «Начальство» – Евгения Васильевна. Настоящим начальником экспедиции был добродушный Василий Васильевич Ананьин, микробиолог, который, как и прочее «начальство» обитал где-то на квартире в посёлке, а мы располагались все вместе в одной из комнат в больнице. Тогда мы смеялись по любому поводу. Катя тогда была особенно смешлива. Алла рассказывала, что начальник экспедиции В. В. Ананьин говорил, что Кате достаточно пальчик показать, и она уже смеётся. Он показывал ей мизинец, и она действительно начинала смеяться.
Жили дружно и весело, много работали. Алла читала нам стихи Блока. Всё шло хорошо, пока некоторые наши товарищи не заболели. У кого-то сделалось воспаление лёгких, а двое (в том числе Катя) подхватили туляремию. К нам стали ездить врачи, пришлось наводить порядок. Одно время я одна осталась здорова. Несмотря на болезни, старались извлечь из этой ситуации веселье, обвязывали заправленные чистым бельём кровати верёвочками с надписью «не садиться» и т.д.
Катя долго не могла придти в себя после этой болезни, плохо себя чувствовала. Она вообще имела слабое здоровье, еще в школьные годы часто простужалась, болела. Потом решила, что у неё плохая фигура и стала голодать, чтоб стать стройной (хотя девичья округлость ей очень шла), испортила себе печень, всю жизнь мучилась с нездоровым желудком и т.д. К тому же она была мнительна и любила лечиться. А я, негодяйка, не верила часто её болезням, и считала, что она их выдумывает, чтоб её жалели.
Как в школе, так и потом в вузе, Катя любила пользоваться свободой выбора, не занималась некоторыми предметами, в МГУ не ходила на некоторые лекции, считая их ненужными, а впоследствии жалела, что недостаточно внимательно училась. Но у неё был широкий круг интересов, она много читала вне программ, любила обсуждать разные научные проблемы. В студенческие годы и после них, мы с Катей часто ходили на заседания зоологической секции МОИП в здании Зоомузея, где тогда часто выступали интересные зоологи. Заседания МОИП тогда были важной составляющей московской научной зоологической жизни.
Учась в МГУ, мы вместе с Катей были на практике в Звенигороде летом 1954 г., а после неё остались ещё, организовав «Коммуну» – две палатки – девчонок и ребят, человек 15. Вместе готовили, ходили по лесам, слушали музыку, играли в разные игры. Там были в основном наши однокурсники, но были и Гриша Курелла, и Муся Фишман – старшие наши друзья и вожди, приезжал из Германии родственник Гриши, наш ровесник, весёлый парень Дэвид Кон Фоссен. Нам очень нравились и народ, и природа биостанции. Запомнилась и весёлая встреча 1955 года с летней кампанией, ночной поход на Милеевский овраг за 3 км, где мы жгли бенгальские огни. Потом мы часто приезжали туда в разные сезоны года.
Позже я стала ездить в экспедиции с Е.В. Карасёвой, а Катя бывала в других местах. Один год она ездила в кампании кюбзовцев и вооповцев (среди них был и Боря Головкин, впоследствии видный ботаник) на Кольский полуостров, помогали делать учёты грызунов с Т. В. Кошкиной в Лапландском заповеднике. Там они жили в суровых условиях, в палатках и мало приспособленных жилищах, где Катя часто простужалась. Я однажды послала ей стихотворное письмо в эту северную экспедицию из Казахстана, где тогда мы изучали лептоспироз на целинных землях:
Ты живёшь за синими горами,
Где земля загадками полна,
Там, где за седыми валунами
Плещет неспокойная волна.
Может быть, тебе порой тоскливо
В дальних и неласковых краях,
И порою скучные мотивы
Вязнут надоедливо в зубах.
Вспомни, Катюша, подмосковный лес,
Утренние зори, дачи ЗБС.
Вспомни про коммуну и про Новый Год,
Посмотри на вечно светлый небосвод:
Небо над нами синее одно,
Дружбе неизвестно расстояний дно.
Позабудь про все свои печали,
Песню удалую заводи,
Фирму «Карасёва и компани»
Никогда, нигде не подводи!
А. быть может, ты великолепна
И совсем не думаешь грустить,
Ну, тогда тем более обидно
Писем от тебя не получить.
Мы в Казахстане посреди степей
На «коломбине» катаемся своей,
Газик истрёпан сотнями дорог,
Но не горюют ни Боцман*, ни Сурок**.
И без оглядки я б сказать могла–
Радуга счастья над нами расцвела,
Нету на свете привольнее земли,
Радостней дела, которое нашли.
с. Журавлёвка, Акмолинская обл. Казахстана. 13.07.1955.
* кюбзовская кличка Е.В. Карасёвой; ** то же Андрея Ив. Ильенко
Стихи, конечно, слабые, но настроение отражают. Один год, по направлению А. Н. Формозова Катя ездила на Сарпинские озёра с какими-то зоологическими целями. Ездила одна. Несмотря на то, что ей понравились природа и встречи с животными, эта поездка, как я поняла из её рассказов, далась ей нелегко и была во многом трудной и неприятной.
После этого она уже не ездила в экспедиции. В целом, хотя Катя была легка на ногу, экспедиции были, по-видимому, для неё слишком трудны, возможно, из-за малой массы мышц и слабого здоровья.
В студенческие годы Катя делала курсовые и дипломную работу под руководством известного систематика и зоогеографа В. Г. Гептнера. В основном она занималась краниологией грызунов (серые полёвки, бурундук). После защиты диплома она осталась в Москве, лет пять работала на кафедре лаборантом.
Позже перешла в 10-ю лабораторию при той же кафедре. Лаборатория располагалась на подмосковной биостанции Чашниково. Там вместе с А. И. Ильенко она сделала замечательную работу по зимней экологии рыжих полёвок, тогда такая работа была сделана впервые. Катя дважды в день в любую погоду две или три зимы подряд ежедневно и без перерывов обходила площадку мечения, бороздя снег, пробивала тропы заново после каждого снегопада, проверяла ловушки, изымала зверьков, записывала нужные данные. Перерываться, например, из-за метели, было нельзя, т.к. зверьки в ловушках могли погибнуть. Уже гораздо позже зоологи стали закрывать площадки мечения на периоды непогоды. Жила Катя тогда одна в очень холодном, плохо отапливаемом помещении, плохо питалась. Поэтому работа на площадке, несмотря на её успешность, была для неё мучительным испытанием, из которого она вышла победителем, но оставила после себя тяжёлые воспоминания и долго не проходивший радикулит.
Где-то около 1968 г. мы с Катей ездили в отпуск в Коктебель (Крым), где купались и загорали, как все отпускники. В тот приезд мы встретили в коктебельской бухте бриг с алыми парусами. Оказывается, там в это время снимали фильм «Алые паруса».
Вскоре Катя поступила в аспирантуру в 1-й медицинский институт, к молодому перспективному учёному М. Ф. Меркулову. К сожалению, он вскоре уехал в Германию, бросив своих аспирантов. Катя с интересом овладевала гистологическими методиками и новой областью знания. Однако там Катя была слишком предоставлена самой себе, ей приходилось самой доставать все необходимые приборы и реактивы, что тогда было совсем непросто. Личных знакомств среди снабженцев у неё не было, это тоже затрудняло добычу. Аспирантуру она закончила, но диссертацию не защитила, а была распределена в МЗ РСФСР в отдел учебных заведений, где и работала некоторое время. Эта работа очень соответствовала её склонностям и возможностям, поэтому и сама Катя была довольна, и ею были довольны, даже наградили медалью в честь 100-летия В.И. Ленина.
Вадим Моисеевич Смирин – Вадик, будущий муж Кати, к этому времени уже вернулся из Аральска, где работал на противочумной станции и поступил в ИЭМ им. Н. Ф. Гамалея, а потом перешёл в МГУ, где и работал до конца дней. Часто осенью и зимой мы продолжали ездить на Звенигородскую биостанцию МГУ, где жил и работал известный нам по кампании Аллы Берштейн, Юра Смирин. Там часто бывал и делал докторскую диссертацию И. А. Шилов. Так как оба брата – Вадик и Юрий – имели способности к рисованию, а Вадик даже окончил художественную школу и уже имел большой опыт рисования животных в Аральске, то они, а особенно, Юра, очень украсили свои звенигородские жилища снаружи и внутри. На фронтоне дома были нарисованы козероги, а в комнате Юры на печи был изображён огромный филин, по облицованным фанерой стенам и потолку – летучие мыши в разных положениях, по верхнему краю шкафа шёл изящный фриз из выдолбленных по крашенному дереву бегущих сайгаков. На стенах висели анималистические гравюры.
Там часто собирались кампании молодых зоологов – студентов и выпускников МГУ, гуляли по лесу (зимой – на лыжах), болтали, ели-пили. Здесь же Вадик занимался изготовлением деревянных скульптур животных – он некоторое время занимался у известного художника-анималиста В. А. Ватагина. Вадик делал и крупные скульптуры, например, гарпии, и мелкие, миниатюрные, которые ему особенно хорошо удавались. Он создал целую галерею мелкой пластики – зверюшек размером 2 –10 см высотой (бурундуки, пищухи, песчанки, позже – морские звери). В эти годы он продолжал серьёзно заниматься анималистической графикой и скульптурой, что впоследствии сделало его одним из виднейших анималистов-этологов, иллюстраторов научных изданий и создателем ряда произведений анималистического искусства. Когда я, работая в Казахстане, решила сделать для тамошних детей кукольный театр, Вадик нарисовал мне пальмы и другие декорации. Здесь же нередко обсуждались и новости зоологии, обсуждали проблемы жизни, слушали магнитофонные записи недавно появившихся бардов. Все эти занятия создавали в звенигородском доме Смириных научно-художественную атмосферу. И ещё там было много дружеского тепла, читали стихи. Обычно мы собирались не летом, когда идёт практика и на биостанции полно студентов, а осенью и зимой, когда в окна смотрели жёлто-красные листья или заснеженные ветки, а по кормушке у стекла стучали клювами поползни и синицы.
Дружная и приятная кампания собиралась и у Аллы Бернштейн на Гоголевском бульваре. У неё была очень гостеприимная мама, Анна Владимировна, которая пекла замечательные пироги, это придавало дому большой уют. Там и на кафедре мы с Катей познакомились со старшими коллегами Л. Елисеевым, В. Е. Флинтом, Ю. Швецовым, Ю. А. Дубровским, Е. И. Ротшильдом, И. Никитинской, В. Н. Тихомировым, Т. Лягиной и др. У этих людей мы многому научились. Некоторые из них тоже приезжали зимой на ЗБС.
Катя давно была знакома с Вадиком Смириным, ещё с кюбзовских времён, года с 1949-1950-го, но они долго не могли договориться. После окончания МГУ, Катя как-то ездила по его приглашению в Аральск, где Вадик тогда работал. Ей очень там понравилось. Мы знали, что Вадик неравнодушен к Кате, но он долго не мог сделать решительный шаг.
В январе 1969 г. мы с Катей ездили в отпуск в зимнюю туристическую поездку по пушкинским местам в Псковскую область. Жили в небольших домиках недалеко от Михайловского, каждое утро там начиналось с весёлого треска затопленных печей, и вообще – всё было наполнено Пушкиным. Мороз, солнце, ослепительное небо, лыжные прогулки и стихи, стихи, стихи. После этого мы встретились с Вадиком в Пскове и остались там на день, чтобы рассмотреть всё получше. Мест в гостинице не было. Мы выбрали местную тётку посимпатичнее, попросили её порекомендовать нам, где бы ночь переночевать. Она взяла нас к себе, в маленькую комнатку в очень старом каменном доме, где не было ни воды, ни канализации. Вместо туалета была устроенная в закутке глубокая дыра без всякого слива. Мы смеялись, что дом, вероятно, стоял и при Петре I. Так или иначе, мы там переночевали и потом весь день гуляли по крепости и городу, а вечером поездом уехали в Москву.
Через некоторое время, в начале 70-х Вадик и Катя всё же решили пожениться. Я была, как и другие их друзья на их скромной свадьбе на Зубовском. Катя была в новом светлом платье. Все были рады, что сердца наконец-то воссоединились. В 1974 г. у них родился сын Боря. После женитьбы они жили некоторое время на Зубовском бульваре, потом – в доме родителей Вадика, недалеко от Ленинского проспекта, а позже, когда Вадик поступил работать на кафедру, переехали на Нижние дачи Звенигородской биостанции, где им выделили две крошечные комнаты в деревянном доме. Там Вадик построил вольеры и держал зверьков, рисовал, изучал их поведение. Мы из сибирских экспедиций привозили ему бурундуков, кто-то привёз летяг, Вадик их разводил, фотографировал, рисовал. Уже после смерти Вадима Моисеевича Катя закончила и опубликовала написанную им статью о поведении летяг.
После рождения сына в период жизни на ЗБС Катя несколько лет не работала, занималась домашним хозяйством и воспитанием ребёнка. Катя много внимания уделяла воспитательным проблемам и трудностям воспитания. Им – и Вадику и Кате – очень хотелось воспитать Борю настоящим человеком, хотелось приобщить к биологии, рисованию, научить любить природу. А сын в детстве очень увлекался техникой, любил «железки», что Катю огорчало. Всё же, я думаю, Боря вырос хорошим человеком, вобравшим в себя лучшие качества родителей.
Катя всегда была верной подругой Вадику, нередко сопутствовала ему в поездках, где он рисовал животных. Так, они ездили вместе на Кавказ, в Нальчик, а также на лосеферму в Костромскую область. Во многом, живя жизнью Вадика, его интересами, воспитывая их общего сына, Катя узнала настоящее семейное счастье.
После того, как они возвратились к московской жизни, они стали жить в новой квартире на Шипиловской улице в Орехово-Борисово, которую получили Катя и её мама взамен той, что снесли при постройке Пресс-центра на Зубовском бульваре. Тогда Катя некоторое время работала на кафедре зоологии позвоночных в МГУ. Везде, где бы Катя ни была, она очень интересовалась людьми, их судьбами, старалась помогать, как могла, всё помнила о каждом. Она была ходячей энциклопедией, знала всё обо всех в мире московских зоологов.
В конце 70-х гг. Катя поступила на работу в Зоопарк. Сначала она стала работать дворником, т.к. там была довольно высокая зарплата, а также для того, чтобы увеличить до нормы свой трудовой стаж и получать полную пенсию. Работа дворника была ей тяжела, но она мужественно год или два сражалась с мусором и снегом. Потом ей удалось перейти на работу старшего лаборанта в научную лабораторию Московского Зоопарка, где работала до выхода на пенсию в декабре 2013 г. В зоопарке она проработала более 30 лет. Основная её работа состояла в наблюдении за поведением животных, за изменениями, которые вносит в их поведение неволя, как они общаются с посетителями и как себя ведут люди по отношению к животным. Она написала на эту тему несколько интересных и полезных статей.
В 1989 г. умер её муж, В. М. Смирин. Жизнь потеряла краски. Это была для неё огромная потеря, серьёзный и тяжёлый рубеж в её жизни.
В 1996 г. я начала ездить в Приокско-Террасный заповедник, чтобы учитывать там мышевидных грызунов. Потом меня сменили Л. А. Хляп и С. А. Альбов. Катя постоянно ездила с нами в качестве помощницы весной и осенью лет 10. Она всегда работала очень тщательно.
В апреле 1994 г. у меня тяжело заболела мама. Я тогда работала в г. Иваново. Катя очень помогала мне, т.к. навещала маму в Москве, а позже, когда я перевезла её в Иваново, несколько раз приезжала и оставалась с мамой, чтоб я могла на несколько дней по неотложным нуждам съездить в Москву. После смерти мамы Катя очень поддерживала меня, часто вспоминала маму добрым словом. Её интерес и участие к людям распространялись и на родных – она постоянно навещала своих многочисленных родственников, кому-то помогала, с кем-то просто дружила или общалась, всегда помня подробности их жизни. Ездила проведывать больных или более старших, уже мало подвижных друзей – кюбзовцев Лёню Калмыкова, Наташу Фёдорову. Фотографировала и показывала тем, кто не смог их навестить. Она нередко помогала Саше Телицыной и сидела с внучками Е. В. Карасёвой, а потом, когда заболела мама её подруги Аллы Бернштейн, тоже нередко дежурила у её постели. Всегда поддерживала связи со своими бывшими жильцами, которых они с мамой пускали в тяжёлые времена к себе на постой, на Зубовском или на Шипиловской. Обожала своих внуков. Больше всего ей приходилось иметь дело со старшим – Гогошей. Часто проводила с ним время, водила его везде, хоть это нередко, было для неё очень нелегко. В последние годы, когда Боря уехал на работу в Финляндию, она часто ездила к нему, сидела с ребёнком, бродила по улицам, фотографировала, наблюдала за жителями. У неё были очень интересные фото, создававшие облик города и его жителей.
В 1994 г. по инициативе Е. В. Карасёвой мы устроили в ИвГУ (я там заведовала кафедрой зоологии) конференцию по синантропии грызунов. Связь с участниками осуществляла Е. В., а мы обеспечивали всё на местном уровне. Катя приезжала, участвовала в конференции, общалась с зоологами, ездила на экскурсию по городу. Весной 1995 г. я вернулась в Москву и перешла работать в ИПЭЭ им. А. Н. Северцова РАН. Там под руководством В. Н. Орлова мы занимались кариологией млекопитающих. На мне лежал отлов грызунов. Мы нередко, вместе с Катей, ездили на эти отловы, то на юг Калужской области, то под Сыктывкар, то в Брянскую область, привозили живых бурозубок, полёвок и мышей. Позже, когда мы изучали виды-двойники серых полёвок в Чернозёмной зоне России, Катя, в отпуск, ездила с нами в Воронежский заповедник (2003 г.).
Некоторое время, работая в Зоопарке, Катя вынуждена была много ходить и бывать на воздухе, что ей было трудно, но в итоге оказалось полезным, т.к. укрепило её здоровье. Она часто проводила на улице за наблюдениями по 5-6 часов подряд ежедневно.
Во всех вопросах Катя любила добираться до сути, понимать механизмы управления, причины. Я всегда говорила, что я – пользователь, практик, а она – теоретик. Она любила, например, рассуждать о механизмах действия лекарств, приборов, о тех или иных явлениях общества, часто при этом опираясь на поверхностные сведения. Это не раз бывало у нас предметом ожесточённых споров.
Катя любила собак. В детстве это была Джулька, а в зрелые годы её сын Боря завёл чёрную таксу Гомзика. Катя много возилась с Гомзиком и страшно его любила, умилённо относилась ко всем его проделкам, в результате чего пёс получился балованный. Но он приносил и Кате, и Боре много радости. Один или два раза, когда мне было не с кем оставить мою пепельно-серую кошку Машку (сегодня её отнесли бы к породе русская голубая), я просила Катю подержать её некоторое время у себя. Тогда мы ещё жили на старых квартирах в районе Зубовского и Смоленской. Вадик приходил ко мне, клал кошку в рюкзак и нёс, шагая пешком (минут 15 – 20) от нас к себе. Там Машка лазила в форточку на улицу, дралась с местными кошками, в общем, вела совсем другую жизнь, чем у нас, где она обитала безвылазно на 5 этаже. Катя и Вадик с интересом наблюдали за ней и рассказывали потом разные свои этологические наблюдения и впечатления, как, например, она завывала от страха, когда Вадик нёс её в грозу по улице, или как она привыкла отличать от других кормившую её Любовь Петровну, задолго знала о её приближении и бежала встречать и т.д.
Любовь к живописи и симфонической музыке Катя сохранила до конца дней, всегда ходила на новые выставки, ездила на экскурсии, любила там фотографировать и потом показывала с подробным рассказом мне или другим, почему-либо не увидевшим эту выставку. Она часто покупала абонементы на симфоническую музыку, ходила на концерты. С концертов или из гостей она часто поздно возвращалась домой, ничуть не опасаясь, хотя теперь это было уже далеко не так спокойно и безопасно, как во времена нашей юности. В последние годы она широко пользовалась Интернетом, у неё было много знакомых, например, некоторые однокурсницы, уже забытые мною; она познакомилась с писательницей А. В. Масс, которая оказалась нашей землячкой и обитала в детстве и молодости в районе Зубовской площади, училась с Катей в одной школе – 43-й, и даже у одной учительницы. Её многочисленные знакомые присылали ей со всех концов света интересные подборки фото и видеофильмов о красивых, забавных и интересных животных, необыкновенных пейзажах, художниках, советы о здоровье, этюды о психологии старшего возраста и т.д. Катя с удовольствием рассылала эти сообщения своим знакомым, в том числе и мне. Она искала в Интернете данные об истории Москвы и, в частности, своего Зубовского района, раскопала разные интересные истории на эту тему.
В последние годы у неё очень обострилась бронхиальная астма, которая в конце концов и свела её в могилу. Она не доверяла официальным врачам – аллопатам, лечилась у гомеопатов и разных восточных целителей, страшно боялась гормонального лечения. Однажды, когда ей стало уж совсем плохо, врачи-гомеопаты устроили её в обычную пульмонологическую клинику при Первом медицинском институте. Там её неплохо подлечили, и год-два она чувствовала себя заметно лучше. Но потом, когда снова начались обострения, к аллопатам обращаться не захотела.
В 2010 г., когда я тяжело заболела, она взяла на себя большую часть забот о моей госпитализации, навещала в больнице. Она плакала, когда врачи сомневались в том, что я выберусь и возвращусь к жизни. Но, благодаря врачам и, вероятно, заботам друзей, я выжила. Может быть, я и выздоровела, кроме прочего, оттого, что кто-то плакал и молился обо мне.
И позже, до последней минуты, Катя беспокоилась обо мне, даже накануне смерти всё рвалась съездить для меня в Онкоцентр за анализами. Мы постоянно, особенно в последние годы, общались по телефону иногда по часу обсуждая важные и не очень важные дела.
Очень скромная, ничего не требующая для себя, Катя обладала протестной психологией, часто была «против всех», нередко очень мрачно оценивала события и перспективы. Я же, наоборот, всегда была оптимисткой, часто, может быть, и без особых оснований; как говаривал один мой друг, обладала «пионерской трезвостью мыслей». Поэтому мы часто и жарко спорили, особенно на политические темы.
После смерти Вадика Катя бережно хранила его архив, упорно судилась с О. Л. Россолимо, которая хотела сдать в Зоомузей рисунки, которые Вадик сдал на временное хранение. Катя была очень рада, когда нашёлся Саша Алексенко, сын нашей однокурсницы, который серьёзно занялся исследованием творчества Вадика, устройством выставок и публикацией его работ. Благодаря их сотрудничеству было опубликовано несколько альбомов с его анималистическими работами.
Катя была настоящий Стрелец, в чём-то горячий, в чём-то яростно непримиримый, стойкий борец, безжалостно честный и бесконечно преданный друг. Она была известна многим. В моих глазах её скромный образ вносит свой неповторимый оттенок в портрет нашего поколения московских зоологов.
Н. Окулова
Июль 2014 г.

Фотоархив

Биография

Что я могу вспомнить и рассказать о своем доме и школе

Е.В. Зубчанинова

(дополненный последний вариант – 15 марта 2014 г.)

Прежде, чем рассказать о московской женской школе № 29, я бы хотела немного рассказать о своем доме и о той улице – Зубовском бульваре, на которой я прожила полжизни. Отсюда нашу семью выселили в 1976 г. на необжитую окраину Москвы, почти лишённую всей инфраструктуры. Для строительства пресс-центра Олимпиады-80 потребовалась большая территория. Поэтому в 1976 г. на Зубовском бульваре были снесены все небольшие дома – от Провиантских складов (архитектор академик В.П. Стасов, теперь это Музей Москвы) и до большого жилого дома № 16 постройки 30-х годов. А были там интересные раритеты. Так, в одном из домиков на территории домовладения №12 жила в 30-е г.г. правнучка таинственной Н.Ф.И, к которой обращены многие стихотворения М.Ю. Лермонтова. Поискам этой неизвестной дамы посвятил своё прекрасное литературоведческое исследование И.Л. Андроников («Загадка Н.Ф.И»). В доме № 10 жили родственники и потомки нашего прекрасного художника В.Д. Поленова, уехавшие после сноса домов во Францию. Где-то в этих же домах в 1881-83 г.г. жил художник В.И. Суриков – тут он кончал своё знаменитое полотно «Утро стрелецкой казни». В доме №16 до сих пор проживает много интересных представителей научной и технической интеллигенции России.
Наш дом № 14 принадлежал товариществу по производству гильз для папирос «Белоусова В.А. наследники» и представлял довольно большое домовладение. Видимо, это была дочерняя компания основателя и хозяина фабрики «Дукат» А. Катыка. В фасадном трёхэтажном кирпичном доме, построенном в стиле неоготики в самом начале ХХ века, были квартиры хозяев и каких-то близких к ним людей (помнится, всего 4 или 5 квартир). Широкая каменная лестница освещалась сплошными, во всю её высоту, окнами. При сломе дома был найден замурованный в стену на лестничной площадке клад с драгоценностями. По-видимому, его оставили там хозяева дома при отъезде из революционной России. Об этом в октябре-ноябре 1976 г. была опубликована заметка в одной из московских газет. Высокая подворотня вела сквозь фасадный дом в большой двор. В моём детстве в глубине двора стояли многочисленные дровяные сараи (во всех домах было дровяное отопление), на верёвках сушилось бельё, по выходным дням молодежь играла в волейбол, а на праздники через двор протягивали гирлянды разноцветных лампочек и устраивали массовое чаепитие с самоварами. У меня в памяти еще сохранились такие картинки. Перед войной в этой части двора был построен детский сад. Высокая сплошная ограда отделяла территорию нашего двора от территории Финского посольства, выходившего фасадом в Кропоткинский переулок. Мы с ребятами пробирались во двор детского сада, залезали на какие-то ящики и кирпичи и наблюдали через ограду за жизнью посольского двора. Удивительно, что территория посольства вроде бы не охранялась, и наши «вылазки» на забор не приводили ни к каким неприятным для нас последствиям.
В боковых крыльях фасадного дома №14 со стороны двора, видимо, размещались производственные помещения гильзовой фабрики. Во дворе стояли два небольших деревянных дома – вероятно, для разной прислуги. Один из них, как мне говорили знатоки московской старины, пережил пожар 1812 года. Еще два каменных двухэтажных корпуса были, скорее всего, складским и конторским производственными помещениями. В 20-е г.г. оба корпуса перестроили под жилье. В одном из них, построенном также в стиле неоготики, разместились квартиры возникшего в 1925 г. жилстроительного кооператива «Ранит» («Работники науки и техники»). Мой дед В.М. Зубчанинов был довольно известный в своих кругах инженер-текстильщик. В 20-е г.г. деятельность текстильного комбината в г. Вязники (Владимирская область), где дед работал главным инженером, была почти полностью парализована послереволюционной разрухой, и ему с семьёй пришлось перебраться в Москву. Дед получил в Москве хорошую должность и купил небольшую кооперативную квартиру на Зубовском бульваре №14.
В те годы это была окраина Москвы, и деда особенно привлекала возможность устроить во дворе под окнами квартиры небольшой сад. За Садовым кольцом (бывший Земляной вал) начиналась территория с небольшими домами и зелёными дворами. Даже в моем детстве, в конце 40-х годов, на месте Комсомольского проспекта еще существовал Фрунзенский плац (здания военных казарм сохранились до сих пор), куда мы бегали смотреть на солдат-кавалеристов, скачущих по плацу и рубящих саблями соломенные (?) чучела. А территория Нескучного сада представляла собой почти не тронутую городской цивилизацией лесистую местность.
Два сына моего деда (мой отец и дядя) учились в институтах, и вся семья жила напряжённой рабочей жизнью. Всё было прекрасно, пока не начались репрессии 30-х годов. За эти страшные годы наша семья потеряла деда и дядю, а отец, тоже репрессированный, вернулся в Москву через 19 лет. Полуслепая бабушка была лишена пенсии как «член семьи врага народа» и едва зарабатывала какие-то крохи, клея конвертики в «Обществе слепых». В конце 50-х г.г. в КГБ мне выдали документы о реабилитации моих родных и о том, что мои погибшие родственники не были ни в чём виноваты.
Садовое кольцо в начале 30-х годов еще было действительно «садовым», а улица Зубовский бульвар была именно широким бульваром. Я еще помню, как няня возила меня гулять в коляске по этому бульвару с высокими деревьями и песчаными дорожками. Дорога для транспорта была не широкая (как сейчас на Бульварном кольце), и совсем рядом с тротуаром проходили трамвайные рельсы. Помню, как однажды мы с няней гуляли возле нашего фасадного дома, а какой-то озорной мальчишка садился на рельсы и убегал лишь при приближении трамвая. Мне было так страшно за него, что я попросила няню уйти домой. Иногда мы с няней ходили гулять к Москве-реке, где еще стоял очень низенький, кажется, деревянный старый Крымский мост, а рядом уже возвышалась громада стройки нового моста. Видимо, бульвары были снесены в 1937-м, а в 1938-39-м г.г. был построен современный Крымский мост. Мы часто ходили по нему в Парк им. М. Горького, и я очень любила рассматривать с моста парашютную вышку в парке, с которой прыгали «смельчаки» на привязанных к вышке парашютах.
Начало войны моя семья провела в Москве. Уже в июле начались налёты немецкой авиации на Москву. Всем жителям было приказано наклеивать на окна крестообразно полосы бумаги, чтобы стёкла не вылетали от взрывной волны во время бомбёжки. По вечерам во всём городе действовала система затемнения: уличное освещение отключалось, пешеходы освещали себе дорогу фонариками, автомобили могли включать только маленькие подфарники. Во всех домах окна завешивались плотной тёмной тканью, и милиция тщательно проверяла выполнение этого приказа. В квартирах вместо обычных лампочек разрешалось зажигать только отвратительные тёмно-синие тусклые лампы, от света которых хотелось спать и плакать.
Когда начались бомбёжки, оставшиеся в Москве жильцы нашего дома по ночам дежурили на чердаке, вооружённые огромными щипцами и вёдрами с водой, чтобы хватать и тушить зажигательные бомбы. Меня укладывали спать одетой, и при сигнале воздушной тревоги мы – мама с крохотной сестрёнкой на руках, няня и я – бежали на Крымскую площадь в метро. Там всех спускали в туннели, люди приносили с собой какие-то подстилки и укладывались спать около стен туннелей. Совершенно не могу вспомнить, была ли в метро питьевая вода и как были там организованы туалеты. Однажды мы легли спать недалеко от какого-то воздуховода, и всю ночь слышали грохот взрывов и пушечные выстрелы – было очень страшно. Уходили из метро рано – движение поездов начиналось около 6 часов, а сотрудники метрополитена еще должны были привести в порядок все туннели после ночёвки многих сотен людей. В серой предрассветной тишине невысоко над Крымской площадью плавали колбасообразные аэростаты – они тоже каким-то образом ограждали город от бомб. Девушки в военной форме, по 8-10 человек, несли такие же огромные «сардельки» по Зубовскому бульвару, придерживая их за толстые веревки.
Однажды мы были у моей тёти на Б. Молчановке и во время тревоги побежали в Арбатское метро. Когда утром мы вернулись домой, ровно половина небольшого тёткиного дома была словно отрублена, а перед подъездом зияла огромная воронка с рассыпанными вокруг блестящими осколками от бомбы. Мальчишки с восторгом их собирали.
Какое-то короткое время мы жили на даче у знакомых. На всех участках люди рыли «щели» – глубокие узкие длинные ямы, перекрытые сверху брёвнами, ветками и землёй, подобие блиндажей. В этих щелях пряталось всё население посёлка во время налётов немецкой авиации. Хорошо помню один из налётов, когда немцы сбросили осветительную ракету прямо над нашими дачными домиками. Она висела, медленно спускаясь, как огромная луна, сверкающая каким-то мертвенным, очень ярким светом, от которого нельзя было спрятаться. Потом по небу забегали прожектора, и в перекрестии их лучей мы увидели маленький самолётик. По нему стреляли зенитные пушки, а далеко за полями были видны очереди красных трассирующих пуль.
Вскоре мы уехали – сначала в деревню на Оке, где жила родня моей няни, а потом на Урал, в г. Краснокамск (около Перми), куда уже были эвакуированы родители мамы. В Москве был жаркий день, мы ехали по заасфальтированному Зубовскому бульвару на извозчике, в широкой деревенской телеге с большими автомобильными колёсами - наверное, грузовой автотранспорт был отправлен на фронт. Хорошо помню картинку в день нашего отъезда: широкий солнечный перрон вокзала и вся привокзальная территория, заполненные сидящими, лежащими на узлах и тюках людьми всех возрастов, с детьми, ожидающими хоть какого-нибудь поезда.
В Москву мы вернулись осенью 1943 г. без маленькой сестрички – она умерла в Краснокамске в течение двух дней от скоротечной дезинтерии.
***
В 29-ю им. А.С. Грибоедова московскую женскую школу я пришла в 3-й класс осенью 1944-го года. Первый класс я окончила в г. Краснокамске, 2-й класс – в 43-й московской школе и еще недолго училась в г. Воркуте. Женская школа №43 (директор Любовь Георгиевна Богдасарова) была одной из лучших в Москве и «соперничала» по уровню преподавания и качеству педагогических кадров с 29-й школой. В 43-ей успешно училась моя старшая двоюродная сестра. У меня же как-то не сложились отношения с нашей учительницей Верой Михайловной, в моём детском представлении - очень большой, грубоватой женщиной.
Хорошо помню её тяжеловесную фигуру с тёмными волосами, гладко зачёсанными в косички «корзиночкой», в тёмно-синей старой кофте, солдатских ботинках, завязанных верёвочками, в накинутом на плечи белом шерстяном платке. Я её ужасно боялась, особенно, когда она покрикивала на нас. Пару раз В.М. делала не вполне справедливые исправления в моих тетрадках по русскому языку и снижала оценки, не прислушиваясь к моим объяснениям. Помню ужасное чувство безысходности, когда В.М. сурово допрашивала всех по очереди о посещении церкви на Пасху (это было запрещённое действо!). Надо было или признаться в этом грехе (а что тогда будет бабушке!?), или врать (а это было отвратительно!). Еще очень запомнился урок, когда В.М. быстро диктовала нам слова нового Гимна СССР и тут же требовательно спрашивала их наизусть. Было очень холодно в классе, руки мёрзли, и все мы сидели, закутавшись в пальто.
Удивительные иногда бывают жизненные параллели: через много-много лет, в 90-х годах я прочитала воспоминания писательницы А.В. Масс о её школьном детстве («Круговая лапта», 1990 г.), и оказалось, что мы с ней учились в одном классе, у той же Веры Михайловны. Но в воспоминаниях А.В. Вера Михайловна предстала передо мной совершенно другим, добрым человеком, отзывчивым и чутким учителем. К сожалению, из- за краткосрочности моего пребывания в 43-й школе мы с А.В. тогда не познакомились, и вторично свела нас вместе только её книга.
Я жила тогда у бабушки, в самом конце Метростроевской улицы (Остоженки), около Провиантских складов, и ходить в 43-ю школу в переулок Островского было далековато, а после получения не очень хорошей оценки обратный путь затягивался на час и более. И вот бабушка отправилась устраивать меня в 29-ю школу, самую близкую к моему дому на Зубовском бульваре. Было известно, что орденоносная директор 29-й (орден Ленина в 40-х годах, а позже – и второй) Екатерина Васильевна Мартьянова старалась отбирать в свою школу потенциально успешных девочек из социально благополучных семей. Правда, в нашем огромном классе (около 45 учениц) оказалось более 10 девочек из совершенно необразованных рабочих семей; учиться им было трудновато, и почти все они ушли после 7-го класса в ремесленные училища. Моё положение сильно осложнялось тем, что отец был репрессирован по 58-й статье, но бабушка уговорила директора зачислить меня в 3-й класс, пообещав помочь получить для школы большое знамя Советского Союза (она работала в комбинате Московского союза художников, где делали такие знамёна).
Помню мой первый, очень солнечный школьный день - сразу после каникул. Все девочки пришли нарядные (обязательных школьных форм еще не было), оживлённые – они были давно знакомы друг с другом и радовались встречи. Я же только поглядывала на всех со стороны и стеснялась знакомиться. Мне запомнились очень живая, хорошенькая, как зайчик, Лена Беляева, миловидная пухленькая Лена Якшина, очень худенькая, немногословная светловолосая Ира Якушева. Уроков, кажется, не было, и нас вскоре отпустили домой. Оказалось, что Лена Беляева и Люся Будённая (племянница легендарного С.М. Будённого) живут в соседнем от меня доме №16. Потом я часто приходила к Лене учить вместе уроки в этот большой дом с обширным зелёным двором, жильцы которого принадлежали, по преимуществу, к научной интеллигенции. В отличие от подавляющего большинства московских домов, здесь почти не было «коммуналок», а летом большинство детей уезжало на свои собственные или съёмные дачи.
Здание 29-й школы, выходившее фасадом на Смоленский бульвар, дом №4, не было «типовым» и большим, но оно было построено ещё в 1904 году специально для учебного заведения (училища) и прекрасно распланировано. Грустно видеть, что сейчас там расположился какой-то ресторан (неужели в Москве такой излишек прекрасных учебных зданий?). Через четыре этажа школы проходили две лестницы, расходившиеся в разные стороны от каждой лестничной площадки. «Парадная» лестница с широкими деревянными перилами и шариками на них (чтобы дети не катались по перилам), с сильно изношенными каменными ступенями, и темноватая, обыкновенная «чёрная» лестница. Парадная лестница освещались огромными высокими окнами, выходившими на Смоленский бульвар. Раздевалка занимала обширный полуподвал, где царствовал инвалид войны дядя Федя с одной рукой. Он строго соблюдал порядок в нашей орущей очереди, когда раздавал и принимал номерки на пальто. Многих девчонок он знал в лицо и по фамилиям и смешно копировал привычки некоторых из них. На лестничной площадке высокого первого этажа сидела за столиком горбатенькая уборщица тётя Дуся и точно в нужное время включала оглушительный звонок. Она же строго наблюдала за людьми, входившими в здание, не допуская в школу посторонних. С левой стороны каждой лестничной площадки на всех этажах располагались небольшие «аппендиксы» с двумя комнатами – кабинет врача, какие- то служебные помещения, кабинет физики, младшие классы. Направо от лестничных площадок шли коридоры: на 1-м этаже – с классами-кабинетами биологии, химии, литературы и столовой; на 3-м этаже – с кабинетами директора, завуча, учительской и классами. Над коридорами, на 2-м и 4-м этажах, находились два огромных зала – «актовый» и спортивный. В «актовом» всегда был начищен паркетный пол, на больших, во всю стену окнах висели светлые шторы, собранные «буфами», на торцовых стенах – как положено - портреты вождей. В глубине зала стоял рояль и рядом – тощий фикус. Здесь мы занимались на уроках пения. Спортзал был оборудован всеми необходимыми спортивными принадлежностями и «снарядами». В эти же залы – напротив окон - выходили двери классов. Из обоих залов можно было выйти и на «парадную» и на «чёрную» лестницу, а по «черной» лестнице убежать на чердак. Большие туалетные комнаты располагались в торцах коридоров и залов каждого этажа. В общем, помещений для занятий было немного – всего 10-11 и 4-5 кабинетов (биологии, химии, физики, литературы), а классов было вдвое больше, поэтому мы всегда занимались в две смены. За школьным зданием находился очень небольшой школьный двор, зажатый другими строениями. Сюда нас иногда выпускали весной - поиграть в волейбол на уроках физкультуры.
Нашу школу многие в шутку называли «Институтом благородных девиц». На переменах нам нельзя было бегать и орать, а разрешалось только чинно ходить в одном из залов по кругу, взявшись под руки. Когда это тоскливое хожденье было невмоготу, мы убегали на «черную» лестницу и вволю носились по ней. По «парадной» лестнице тоже нельзя было бегать, а только спокойно передвигаться. Школьная форма (коричневое платье из полушерсти, чёрный фартук, хб чулки) была строго обязательна даже в 20-градусную жару, невзирая на крайнюю не гигиеничность такой одежды. Поэтому в тёплые дни на площадке первого этажа обычно стояла завуч Александра Николаевна Седлецкая («Алексаша») и следила за входившими в школу девочками. Всех, одетых не в форму, а во что-то более лёгкое и, особенно, в носочках или капроновых чулках, прогоняла домой переодеваться. Капроновые чулки только что появились в продаже и считались недопустимым шиком для школьниц! За 15 минут до начала занятий наш физрук Виктор Александрович («Витя-Огурчик») проводил в спортзале для всех классов зарядку, присутствие на которой было обязательно, но это бессмысленное мероприятие вскоре отменили.
Важные праздничные события отмечались общешкольными сборами в актовом зале. В зал приносили знамя СССР, и самые успевающие школьницы стояли возле него в почётном карауле. Приезжали разные известные люди - герои Отечественной войны или герои Социалистического труда, которые нам что-то рассказывали. В зале расставляли длинные скамейки, чтобы хватило мест для всех классов. В старших классах у нас иногда бывали уроки бальных танцев, и два-три раза в году в актовом зале устраивались танцевальные вечера с тапёром. Из соседней мужской школы официально приглашались мальчики. На таких вечерах всегда присутствовало всё школьное начальство (кроме директора) и строго следило за «нравственностью» девиц. Некоторых, очень бойких, выставляли из зала и потом вызывали к «Алексаше» для «правки».
Однажды после такого вечера, уже в 10-м классе, маленькая и недобрая учительница химии Софья Николаевна Дьяконова («Жучка») потребовала, чтобы все мы положили руки на столы и, увидев у кого-то маникюр, распорядилась тут же его убрать с помощью ацетона. Кто-то пришёл с серёжками в ушах, и это тоже послужило поводом для чтения «морали». Серёжки были изъяты. Кажется, С.Н. была тогда парторгом школы и поэтому особенно заботилась о соблюдении предписанной дисциплины. Не помню, чтобы в школе были какие-то общешкольные кружки (может быть, из-за нехватки помещений), и все личные интересы реализовались «на стороне» – в домах пионеров, в открытых научных обществах, в спортивных секциях.
Наша директор Екатерина Васильевна Мартьянова – прототип героини фильма «Сельская учительница», депутат Верховного Совета СССР с 1946 года, казалась мне крайне несимпатичной и опасной старухой, которая постоянно чем-то нам угрожала. Все мы очень её боялись. Когда её приземистая полная фигура с накинутой на плечи белой шерстяной шалью, с суровым «командирским» лицом в круглых очках, появлялась в коридоре, мы старались куда-нибудь исчезнуть – так было безопаснее. Даже не очень серьёзные нарушения правил поведения часто кончались вызовом «на ковёр» в кабинет директора или суровой «проработкой» в классе с угрозой перевести ослушницу в другую школу, в другой класс или вызвать в школу родителей. Эти намерения подкреплялись словами: «Я – депутат Верховного Совета и могу это сделать!» Когда ввели обязательную школьную форму, купить ее было довольно дорого, не всем по карману, а сшить дома тоже не все могли (мне сшила наша знакомая – из старой дедушкиной рабочей одежды). Я помню, как в класс пришла Е.В. и, увидев одну девочку (Киру Давыдову) без формы, выслушав её объяснения, сказала: «Если мать не может купить тебе форму, иди учиться в другую школу, где форма не обязательна!» Я была ужасно возмущена. Но совсем недавно я узнала от своих бывших одноклассниц, что наша директор защищала кого-то из девочек от несправедливых нападок властей, помогала некоторым ученицам, у которых возникали тяжелые проблемы в семье. Когда в 1949-50 г.г. отцы нескольких наших девочек (офицеры Советской Армии) попали под каток последних сталинских репрессий, девочки никак не пострадали, хотя директор могла бы «избавиться» от них, чтобы избежать возможных неприятностей. И, конечно, подбор прекрасных преподавателей в нашей школе – это была её заслуга. Недавно в интернете я нашла несколько статей о Е.В., о её сложном жизненном пути и самоотверженной работе в 20-30-е годы, и иначе посмотрела на неё.
У нас было много хороших учителей, и учили нас хорошо. Часто в после школьные годы меня спрашивали подруги: «Откуда ты это знаешь? Неужели из школы?» При этом я не блистала в школе большими успехами – была лишь немного выше среднего уровня. Вспоминая сейчас наших преподавателей, я понимаю, насколько они были богаты профессионально и бедны материально и насколько добросовестно делали свое дело.
Из школьной жизни в 3-4-м классах хорошо помню нашу учительницу Веру Дмитриевну Судницыну, лет 35-40, высокую, немногословную, доброжелательную, спокойную. В школе по вечерам часто не было электричества, и ей приходилось проверять наши тетради при коптилке. Поэтому она иногда приглашала двух-трех девочек к себе домой в маленькую чистую комнатку помочь проверять тетрадки наших соучениц. Мы отмечали карандашом на полях замеченные ошибки, а потом она еще раз просматривала тетради и ставила оценки. Думаю, это было нам полезно. Муж В.Д., кажется, погиб на фронте, и ей пришлось определить сына в Суворовское училище – иначе трудно было одной воспитывать мальчика на небольшую учительскую зарплату. Из педагогов начальной школы еще помню не молодую, по-доброму внимательную, черноглазую Ольгу Васильевну, учительницу рисования. Как-то, вскоре после моего поступления в школу, мы рисовали глиняную крынку. О.В. подходила ко всем по очереди и смотрела рисунки. Подойдя ко мне, она спросила мою фамилию. Я испуганно встала, думая, что она будет за что-то меня ругать, но О.В. сказала: «Если хочешь, приходи завтра в Дом пионеров в Земледельческом переулке на кружок рисования». Я больше года ходила на её занятия и очень жалею, что бросила. С тех пор сохранилась любовь к замечательным иллюстрациям И. Билибина, которые мы копировали, память о тех моментах радости, когда удавался рисунок. Из немногих ребят, ходивших со мной на занятия О.В., я помню троих, успешно поступивших потом в художественную школу и ставших профессиональными художниками. Через несколько лет я случайно встретила О.В. в одном из Арбатских переулков и, думая, что она меня не узнаёт, нерешительно остановилась. Но она поздоровалась и сказала: «Катя! Как ты изменилась – одни глаза остались прежними! Я по ним тебя и узнала».
Образцом настоящей «классной дамы» была учительница арифметики Нина Васильевна – высокая, суховатая, в пенсне, с аккуратно уложенной причёской седых волос, всегда одетая в строгий чёрный костюм с белой блузкой и кружевным воротничком – прямо персонаж из книжек о старой гимназии. Меня всегда поражало её уменье красиво и очень ровно писать и делать чертежи на доске. В это же время у меня возник первый небольшой конфликт «политического» характера: кажется, именно по поручению Н.В. я написала маленькую заметку в стенгазету, в которой, совершенно не задумываясь о последствиях, позволила себе какую-то критику в адрес администрации. Н.В. сделала мне суровое «внушение», поселив во мне чувство страха за «неправильные» высказывания, но спасла меня от дальнейшего неприятного развития событий (кажется, мою заметку хотели убрать из газеты).
В 5-м классе у нас появились учителя-«предметники». Учитель русского языка и литературы Павел Георгиевич Воробьев тоже словно возник из старой гимназической действительности: немолодой, с характерным «русским» курносым лицом, гладко зачёсанными назад негустыми длинными волосами. Он носил неизменную чёрную вельветовую блузу с белой рубашкой и, рассказывая что-то новое, постоянно то надевал, то снимал и крутил в руках очки. Он тоже умел красиво и ровненько, прекрасным почерком писать на доске длинные фразы. Никакого запанибратства он не допускал, был суховат и требователен и единственный среди учителей называл нас на «Вы» (в 5-м классе!). Он учил нас три года, и его строгие уроки дали мне навыки достаточно грамотного русскоязычного письма (сейчас уже кое-что забыла!). К сожалению, я совсем не помню его уроков литературы – но помнится, он знал много стихов и читал их наизусть. Почему-то мне кажется, что он имел какое-то отношение к церкви, хотя в те годы это было несовместимо с профессией школьного учителя.
Полной его противоположностью была учительница литературы в старших классах Елизавета Станиславовна Зезина – пожилая, маленькая, толстенькая, с пучочком седых волос, с тонкими чертами когда-то красивого, но оплывшего лица, имеющего постоянное выражение неодобрения и неудовольствия. Она сумела привить мне стойкое отвращение к той литературе, которую «проходили» в классе. Приходя на урок, она вытаскивала из старого портфеля пожелтевшие листки с оборванными краями и диктовала нам «образы» героев и «идеи» данного произведения. Потом мы должны были отвечать всё это почти наизусть. Отступление от текста и высказывание своих соображений каралось «двойкой». Одна из наших девочек, хорошо знавшая литературу и много читавшая, в сочинении о М. Горьком написала эпиграф из Бальмонта: «Будем, как солнце, оно – золотое…». Она получила «пару» и вызов к директору - за использование цитаты из произведения «идейного врага» М. Горького. Директор, к счастью, не придала этому значения. Однажды на уроке литературы студенты-практиканты из пединститута заметили у кого-то из девочек книгу С. Есенина, которую она читала на уроке, забрали её и отдали Е.С.. Был скандал – нам нельзя было читать запрещённого «буржуазного декадентского» поэта. Также в нашем курсе литературы не было упоминаний ни об одном из писателей и поэтов «серебряного века». Недавно мои одноклассницы, вспоминая школу, стали уверять меня, что у Е.С. была такая специальная методика, направленная на обеспечение нам хороших оценок при поступлении в ВУЗ. Действительно, при поступлении у наших выпускниц почти не было проколов на сочинениях, но такой метод обучения литературе представляется мне способом создания говорящих роботов (и предшественником ЕГЭ!).
Иностранный (французский) язык мы начинали учить только в 5-м классе. Его вела Валентина Самуиловна Цетлин – худенькая, черноволосая, немного сутулая, очень интеллигентная женщина с тихим голосом, но довольно строгий учитель. Она свободно владела языком, но тогда не было «установки» научить нас разговорной речи, и от нас только требовалось умение читать и переводить простые тексты. В.С. была хорошим методистом и регулярно устраивала нам письменные проверки выученных слов. Она усаживала четырех человек на две передние парты перед учительским столом и давала бумажки со словами и фразами для перевода. Кроме нашей школы, она еще работала в каком-то методическом языковом центре, и спустя много лет я вдруг увидела в магазине её небольшую книжку – «Краткий справочник по французской грамматике для школьников».
Наша учительница французского в 10-м классе Марина Васильевна Штубендорф долго жила во Франции. Она даже внешне была человеком «из другого мира» - не молодая, с короткой аккуратной стрижкой седоватых волос, одетая в элегантный серый костюм, вся суховатая и собранная. Она могла бы научить нас настоящей французской разговорной речи, но советская школа старательно избегала такой возможности. Нас не только не учили разговорному иностранному языку, но «не санкционированное сверху» общение с иностранцами было просто опасно: за «связь с иностранцами» можно было получить тюремный срок по статье «шпионаж». Моя мама, владевшая тремя иностранными языками, в те годы старательно скрывала ото всех эти знания и мне тоже их не передала.
Из наших «языковых» учителей помню еще преподавателя латинского языка в 10-м классе – пожилого, неуклюжего, полноватого лысого человека, над которым мы безобразно потешались: мазали учительский стол чесноком, стул – мелом и т.п. Мы покатывались со смеху, когда учитель говорил недовольно: «Опять вы на переменке в классе чесночную колбасу ели и не проветрили класс!» Мы относились к латинскому языку без всякого уважения. Да и сам преподаватель понимал, что эти уроки едва ли могут направить нас на путь познания древней литературы. Чтобы хоть как-то «продвинуть» нас на этом пути, он хором разучивал с нами склонения существительных и спряжения глаголов. Но я благодарна даже этим крохам знаний, которые пригодились мне при освоении в институте латинской медицинской и анатомической терминологии.
В 6-ом и 7-ом классах алгебру нам преподавал добродушный, кругленький, с голубыми глазками, абсолютно лысый …. Мулярчик. Думаю, он страдал гипертонией, потому что иногда лицо его розовело, лысина покрывалось потом, он отирал её платком и становился очень раздражительным. Он был очень добродушным человеком, не обременял нас строгостями, домашние задания проверял кое-как (просто по А.С. Пушкину!), и поэтому классные контрольные превращались для меня в испытание. Я помню, как во время таких уроков мы ползали в проходах от парты к парте, пытаясь найти у кого-нибудь правильные варианты решения задач. Эти пробелы в алгебре у меня так и сохранились, несмотря на большую работу, проделанную в старших классах.
Возможно, именно поэтому вместо Мулярчика в 8-м классе к нам пришла Мария Христофоровна Кикчеева, совершенно замечательный педагог. Перед новым учебным годом я с кем-то из девочек помогала разбирать книги и учебники в библиотеке, когда туда зашла М.Х. Библиотекарь Лидия Павловна представила нас: «Вот, М.Х., это Ваши новые ученицы, очень хорошие девочки!» М.Х. спросила наши фамилии и посмотрела на нас таким суровым пронзительным взглядом, под которым я сразу вытянулась в струнку. Ей было лет 50-55, она имела характерную «кавказскую» внешность – широкое смуглое лицо с крупным носом, внимательные тёмные глаза под невысоким лбом и подкрашенные чёрные волосы, собранные узлом. От её большой, немного грузной фигуры как-то веяло внутренней силой. Она была очень требовательна, не спускала никакой неряшливости в выполнении домашних работ. Особенно требовательна была к более способным девочкам.
У неё были любимые «речёвки»: «Где легко, там быстро!» – к тем, кто затягивал ответ. «Это я кладу на шкаф, получишь назад на выпускном вечере!» – когда забирала с парты что-то, не имеющее отношения к уроку. Подсказки наказывались очень сурово – обеим снижались оценки, так что мы довольно быстро от них отвыкли. А как она на нас кричала за нарушения её требований! – дребезжали стёкла в окнах. Но удивительно, что это не обижало, потому что было справедливо. Однажды в класс нагрянула какая-то проверочная комиссия «сверху». М.Х. вела урок вроде бы совершенно спокойно, как обычно, и спрашивала не только «сильных», но и «слабых» учениц. Но сразу после ухода комиссии она вернулась в класс со щеками пунцового цвета, «упала» на стул у двери, радостно засмеялась и несколько минут «отходила» от жуткого напряжения. Через 6-7 лет после окончания школы я встретила М.Х. в автобусе – она села на свободное место напротив меня. Я радостно поздоровалась, она сразу меня узнала и энергично воскликнула: «Не подсказывай! Сейчас вспомню! - Зубчанинова!» Мы немного поговорили, и я порадовалась, что за эти годы М.Х. мало изменилась и сохранила свою живость и энергию.
Довольно мрачной фигурой был учитель физики Пётр Павлович …………. Мне очень нравились книги Я.И. Перельмана «Занимательная физика», и я радостно ожидала начала курса физики. Но П.П., похожий и внешне и по поведению на какого-то пожилого прокуренного технаря из заводской среды, не открыл мне ничего интересного в этом предмете. Мне кажется, я была не одинока в этом мнении: также отзывались о нём девочки из 43-ей школы, где он тоже преподавал. Он мало что объяснял, раздражался на непонятливых, решение задач превращалось в тяжёлое испытание. Вызывая кого-то к доске и видя неправильное решение задачи, он говорил с каким-то удовлетворением: «Ну вот, сейчас я тебе «водоплавающую» поставлю, умница!» Это непонимание предмета и неуменье решать задачи едва не стоило мне провала на вступительных экзаменах в МГУ.
С преподавателями истории нашему классу как-то не везло – конечно, это был почти политический предмет, и учитель должен был «соответствовать»! Только в 5-м классе у нас был замечательный молодой парень, очень увлечённо рассказывавший нам о всяких перипетиях древней истории. Он всегда приносил в класс несколько картин-иллюстраций тех событий, о которых он говорил. Мы слушали «взахлёб», сдвигая парты и скамейки полукругом около учителя, чтобы рассмотреть картины. Такой вольности ни у кого на уроках не было. Не помню, чтобы он проводил опросы – возможно, это было чисто формальное действо, и оценки выставлялись «от фонаря». Наверное, именно все эти вольности привели к очень скорому исчезновению нашего учителя. Его место заняла парторг школы (не помню её имени-отчества) – очень деятельная дама с командирскими манерами, с ярко-рыжей крашеной шевелюрой, составлявшей странный контраст с ярко- синим костюмом. Совершенно не помню её уроков, но сама эта личность была крайне неприятная. Она тоже была у нас недолго, и ей на смену пришла несчастного вида немолодая женщина (мы звали её «Швабра») – болезненно-худая, измождённая, с неопрятными волосами и одеждой, в покошенных круглых очках, с сиплым прокуренным голосом. Она вскоре тоже исчезла – говорили, что она была больна туберкулёзом лёгких.
Наконец, 8-ом классе появилась Эмма Михайловна Крымская («Эммочка»), вчерашняя выпускница педвуза, которая стала нашей классной руководительницей. Молодая, высокая, черноглазая, с крупными чертами немного скуластого лица, она почему- то вызвала настороженность всего класса – сейчас уже не помню причин. Возможно, она была слишком прямолинейна в своих «установках». Первые месяцы работы явились для неё трудным испытанием: в ответ на её требования класс – уже достаточно взрослые девочки – возмутился и устроил «праздник непослушания». Возник конфликт, который грозил перерасти во что-то серьёзное. Помню Эммочку, молча сидящую за учительским столом перед недоброжелательно молчавшим классом, и я видела с первой парты, что она вот-вот заплачет. Но всё же, постепенно, острота ситуации прошла, и в дальнейшем у неё сложились вполне дружеские отношения с наиболее взрослой и активной частью класса. Конечно, она и сама очень старалась подружиться с нами, и, кроме того, сыграла роль небольшая разница в возрасте. Она была мало интересным преподавателем, но добросовестно рассказывала новый материал, в основном, в пределах учебника, раскладывая всё «по полочкам». Не припомню каких-либо ярких обсуждений по разным вопросам истории. Я обычно записывала за Э.М. по пунктам краткий конспект каждого нового урока, не надеясь на свою неважную память. Однажды она потребовала сдать ей для отчёта наши тетрадки, и я ожидала «разноса», но Э.М. сказала, что мой способ ведения записей – очень правильный, и я впоследствии часто его использовала.
В 10-м классе у нас был еще отдельный курс Новейшей истории СССР. Его вёл Николай Николаевич Комов, человек средних лет, видимо, хорошо образованный и энергичный. Но в моём восприятии он был только инструментом советской пропаганды. Не только одной мне он не нравился – девчонки посмеивались над его слишком «трибунной» и «официозной» манерой рассказа. Никаких отношений с классом у него не возникло, да он и не пытался их наладить.
В старших классах судьба подарила нам двух замечательных преподавателей – биолога Юрия Владимировича Рычина и географа Евгения Васильевича Краснощёкова. Оба они совершенно по-разному, но сумели увлечь каждый своим предметом многих девчонок. Из нашего выпуска на Биологический факультет МГУ пошли учиться и стали зоологами и биофизиками Лена Беляева, Катя Зубчанинова, Наташа Окулова, Лена Якшина. Из выпусков предыдущих лет (1947-1951 г.г.) окончили Биофак МГУ Нина Алянская, Лариса Боброва, Эля Давыдова, Таня Дервиз, Клара Киселёва, Галя Проскурякова, Катя Мейен. Все они продолжили дело своего учителя и стали очень квалифицированными ботаниками, кандидатами и докторами наук. В Тимирязевскую сх академию (на коневодство) поступила Наташа из выпуска 1951 г., в 1-й Медицинский институт из нашего класса пошли Таня Маслова, Оля Николаева, Римма Балмусова, Света Григорьева. На Географический факультет МГУ из нашего выпуска поступили Светлана Зданович, Наташа Лохова, Катя Шацилло, Ира Якушева, а из выпуска 1951 года – Ляля Рогачёва, получившая 1-ю премию на 1-й московской школьной олимпиаде по географии. Эти списки гораздо шире, но я написала лишь о лично мне знакомых девочках.
Юрий Владимирович Рычин был очень далёк от классического образа школьного учителя. Уже немолодой и не очень здоровый, он с необыкновенной человечностью и добротой относился к нам. Ю.В. плоховато слышал и страдал язвой желудка, поэтому ходил шаркающей походкой, слегка согнувшись от частых болей. Я помню его всегда в военных сапогах и каком-то полувоенном тёмно-синем кителе (другую одежду, видимо, тогда невозможно было достать). Мне очень нравилось его доброе лицо в старых очках, худое, чуть горбоносое, с небольшими усиками и не густыми пушистыми седыми волосами над высоким покатым лбом. Он был как-то отрешён от социальной жизни школы и тихонько посмеивался над официальными установками. На уроках он был мало требователен к нам, но очень увлекательно и душевно рассказывал о всякой живности. Вызывая кого-нибудь к доске и сидя за учительским столом, он поворачивался лицом к говорящей, прикладывал руку к уху и внимательно слушал, поглядывая сквозь очки. Потом как-то смешно фыркал в усы и говорил, огорчённо пришепётывая: «Ну и что ж ты всё врёшь? Опять ничего не знаешь! Козлиный возраст-то уже прошёл, пора начинать учиться! Ну, садись, в следующий раз еще тебя спрошу». В эти годы наша биологическая наука умирала под гнётом «лысенковщины», погубившей массу талантливых учёных и уничтожившей замечательные достижения русской биологической школы. Понимая, что на экзаменах по биологии нам придётся произносить всю эту лысенковскую псевдонаучную галиматью и соответствовать её «установкам», Ю.В. диктовал нам «теоретические положения» так называемой «новой Мичуринской биологии» и требовал учить их наизусть.
Школьный кабинет биологии был наполнен разнообразными растениями, которые вырастил Ю.В. Мы, несколько человек из класса, помогали в уходе за этими растениями, писали этикетки, запоминали названия. Его специальностью была ботаника, точнее – систематика высших растений, и в этой области он много сделал: он написал не менее 6-7 определителей растений, которыми специалисты пользуются и сейчас. К работе над этими книгами он постоянно привлекал и своих бывших учениц. Он, кажется, единственный из наших учителей организовал в классе биологический кружок, куда приглашал для докладов очень разных людей – и своих бывших учеников, и известных специалистов. Один раз к нам даже приезжал замечательный художник-анималист В.А Ватагин с огромным альбомом своих зарисовок. В школе, вероятно, было сложно найти время и место для занятий кружка, и мы ходили в Институт усовершенствования учителей в переулке Островского, где Ю.В. тоже работал и где у него был кабинет.
Рано весной он возил нас за город, в Калистово – там впервые я дышала свежими запахами леса, видела нежные весенние первоцветы, узнавала их названия, пробовала определять растения по «Определителю весенней флоры» Маевского. Позже, когда я стала ходить в кружок Зоопарка «КЮБЗ», Ю.В. был немного огорчён, но подарил мне книжечку «Птичий городок» с доброй напутственной надписью.
Однажды на весенние каникулы (в конце марта) мы, несколько человек из класса, поехали с КЮБЗом в заповедник, и оказалось, что у Лены Беляевой не было подходящей обуви. Купить тогда что-либо было невозможно, и Ю.В. дал ей свои единственные валенки, попросив беречь их. Валенки промокли, пришлось сушить их около огня, и они прогорели. Лена в Москве отдала их в ремонт и страшно боялась возвращать их в таком виде Ю.В.. Он был очень огорчен, но никак не упрекал нас.
Евгений Васильевич Краснощёков был преподавателем совсем другого склада. Он был прекрасно образован и, как я позже узнала, участвовал в работе методологического центра школьной педагогики. Немолодой, но стройный и подтянутый, с ёжиком седых волос и мягкими чертами лица, он выделялся среди наших учителей какой-то почти военной выправкой. Во время уроков он редко садился за стол, ходил перед партами с листочком-«кондуитом» в руках. Я хорошо запомнила его замечательную методику ведения уроков и кое-что позаимствовала, когда мне пришлось преподавать в Мединституте.
В листочке-«кондуите» был список нашего класса, и против каждой фамилии Е.В. ставил свои условные значки: ответ у доски, ответ на дополнительный вопрос, самостоятельная активность или, наоборот, «провалы» и т.п. Из всего этого у него складывалось полное представление о каждой из нас, и выводилась окончательная оценка в четверти. Обычно он начинал урок с вызова двух девочек к доске. Каждая занимала половину доски и писала план ответа на поставленный вопрос из домашнего задания. Затем четырех человек Е.В. назначал в качестве «тяжёлой артиллерии» - дополнять и поправлять ответы тех, кто был у доски. Еще двоих он сажал на две первые парты и давал контурные карты, на которых надо было расшифровать значки или написать что-то. Пока все вызванные готовились, остальной класс самостоятельно знакомился с новым материалом по учебнику. Потом отвечали урок стоявшие у доски, их дополняла или поправляла «тяжёлая артиллерия» и все желающие из класса. При этом Е.В. задавал какие-то вопросы на сообразительность. После опроса мы разбирали новый материал. Е.В. обращал наше внимание на главные моменты в тексте и требовал, чтобы мы подчёркивали и нумеровали их в книге. При этом он задавал вопросы, исходя из уже накопленных знаний. Таким образом, весь класс был вовлечён в работу, урок проходил напряжённо и интересно, и получалось, что всё главное в новом материале мы уже разобрали на уроке. Уроки географии были для меня одними из самых любимых.
Кроме того, Е.В. устраивал для нас экскурсии с рассказами об истории Москвы: вокруг Кремля, по ул. Пречистенке (Кропоткинской). Кое-что из истории зданий на Пречистенке я помню до сих пор. А девочкам, решившим связать свою жизнь с географией, он помогал и книгами и рекомендациями записаться в какие-то кружки. В общем, это был настоящий Учитель.
Вот такой была наша школьная жизнь. Я благодарна всем нашим учителям и той системе образования, которую советская школа во многом унаследовала от гимназической системы образования в дореволюционной России. В Россию же она пришла, как говорят специалисты, из Германии – как и многое другое в области техники. К сожалению, были издержки, связанные с советской идеологией – полное незнание иностранных языков, уродливая перекошенность в изучении истории и литературы. Теперь, в ХХI веке, все ориентируются на американскую систему массового образования («масскультуру»), а она – так считают многие специалисты – выращивает людей с убогим кругозором, не давая общекультурного развития и образования. Многие молодые люди считают, что в современном мире это неизбежно, и общая культура людям не нужна – якобы есть масса успешных профессионалов, ничего не знающих, кроме своей профессии. Думаю, что это мнение ошибочно. В связи с этим вспоминаются пророческие кадры из прекрасного довоенного фильма «Аэлита» (кого-то из наших гениальных режиссёров): полчища людей- муравьев (роботов) и над ними – главный надсмотрщик-робот. Страшновато!
***
Я - Екатерина Владимировна Зубчанинова родилась в Москве 06.12.1934 г.; в школе № 29 училась с 1944 по 1952 г.г.; с 1952 по 1957 г.г. – на Биологическом факультете МГУ (кафедра зоологии позвоночных животных); работала во многих учреждениях, с 1980 г. – в отделе научных исследований Московского зоопарка (ушла на пенсию в декабре 2013г).
Научной степени и звания не имею.
Мама – Любовь Петровна Балабан, по образованию инженер и медицинская сестра;
Отец – Владимир Васильевич Зубчанинов, историк по образованию, в дальнейшем работал как экономист; доктор экономических наук, профессор, был дважды репрессирован по статье 58(10), вернулся в Москву после реабилитации в 1955 г.
Муж – Владимир Моисеевич Смирин, окончил Биологический факультет МГУ (кафедра зоология позвоночных животных); художник-анималист, кандидат биологических наук и член Союза художников СССР, умер в 1989 г.
Сын – Борис Владимирович Смирин, окончил Биологический факультет МГУ (кафедра физиологии животных), кандидат биологических наук, женат, имеет двоих детей.
Март 2014 г.

© Биологический кружок ВООП 1950 — 2018